Иерусалим

Больше десятилетия прошло с тех пор, как Воскресенский Ново-Иерусалимский монастырь был передан Русской Православной Церкви, но только сейчас по-настоящему начинается возрождение обители. В реставрации стен будет использован знаменитый бело-золотистый известняк, добываемый в каменоломнях Святой Земли, дарованный обители палестинским послом, и не менее знаменитый мячковский, благодаря которому Москву когда-то называли Белокаменной, — именно этот белый камень шел в дело при возведении стен и башен Кремля.

Совсем недавно, 13 января 2009 года, стал доступен официальный сайт Воскресенского монастыря, на котором можно найти уникальную коллекцию фотографий, интерактивную карту обители, развернутый исторический очерк, трехмерные модели архитектурных сооружений, расписание богослужений в монастырских храмах. Безвозмездную помощь в разработке сайта оказали издательство «Святая Гора» (предложившее дизайн, а также подготовившее текстовое и графическое наполнение), компания «Техно-серв» (которая взяла на себя администрирование проекта) и «Группа компаний СТЕК» (предоставившая своих программистов). Активное участие в работе приняли и сотрудники исто-рико-художественного музея «Новый Иерусалим».

Возрождение Воскресенского монастыря стало едва ли не самой последней в жизни заботой почившего в Боге Патриарха Алексия II. В октябре 2008 года при непосредственном его участии в Кремле состоялось учредительное заседание Попечительского совета благотворительного фонда по восстановлению монастыря. Фонд поддерживается государством, и предполагается, что половина его средств будет поступать из федерального бюджета, а половину составят пожертвования.

Летом прошлого года был назначен настоятелем обители игумен Феофи-лакт (Безукладников), благочинный Всехсвятского округа города Москвы. Если не ограничиваться косметическим ремонтом, как это было раньше, а браться за настоящее воссоздание, то начинать придется даже не со стен собора, дающего трещины, а с укрепления самого насыпного холма, с заполнения пустот, образовавшихся на месте сгнивших дубовых свай, с чистки заиленных водоемов.

Новый Иерусалим занимает совершенно особое место в истории русского искусства. С ним связан особый расцвет изразцового производства и усвоение русскими мастерами секретов производства полихромных изразцов.

Наряду с плоскими изразцами для облицовки гладких поверхностей в мастерской Нового Иерусалима делали объемные детали карнизов, балясин, колонн, наличников и даже иконостасов. При оформления монастыря было применено больше полусотни типов изразцов.

Изразцы украшали барабаны церковных глав, изразцовые «пояса» тянулись вокруг собора, объемные изразцовые наличники обрамляли окна. Иконостасы не только были украшаемы изразцами — для церквей монастыря здесь же были изготовлены семь уникальных изразцовых трехъярусных иконостасов. Завораживающая картина, создаваемая переливами цветов на фантастических по красоте изображениях райских трав, ангелов и зверей, превращали величественные сооружения в радужное чудо.

Но ничто не вечно. Монастырские здания перестраивались, изразцов после переделок становилось все меньше. То, что осталось теперь, — лишь малая часть былого великолепия. Но и этого вполне достаточно, чтобы представить себе, что здесь было задумано.

Возвращение к монашеской жизни в обители началось после того, как ГИв 1994 году Новый Иерусалим по-1-1сетил Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II. А за год до этого, 16 августа 1993 года, умер последний постриженник обители, архимандрит Иосиф (в миру Иван Яковлевич Софронов), который последние годы жизни служил в маленькой церкви Успения Божией Матери деревни Внуто, затерянной в лесах Новгород-чины. Память его и сейчас почитается в Новгородской епархии.

За все годы, прошедшие с момента возобновления богослужений и ино-ческои жизни, не столь уж много случилось в обители внешних изменений. Но под силу ли было двум насельникам сделать больше? Для них важно было, чтобы вновь затеплилась здесь лампада монастырской жизни, чтобы тихое и незаметное делание вернулось в измученные бурным веком стены. Руины колокольни, аварийный собор, рассыпающийся шатер, заиленные Кедрон и пруды, «плывущий» холм под монастырем… Это могут осилить лишь энергичные специалисты, объединившиеся для общего дела.

Несправедливо будет сказать, что в советское время здесь все только разрушалось. Огромную работу провели реставраторы по восстановлению монастырских строений, взорванных фашистскими захватчиками. Так, знаменитый Петр Барановский работал над воссозданием колонн в том виде, какими они были во времена Патриарха Никона. Была налажена работа изразцовой мастерской. Но монастырь — не только памятник архитектуры.

Иерусалимские постройки облицованы цветным мрамором. На Руси своего мрамора во времена Никона не добывали, и Патриарху пришлось думать, чем его заменить.

Ответ нашелся неожиданно: в гончарной мастерской Валдайской Ивер-ской обители белорусский мастер Игнатий Максимов наладил производство изразцов. Изразцы на Руси умели делать и до этого, ценились они очень дорого, но в Иверском монастыре впервые были изготовлены изразцы не монохромные, а пятицветные.

Никон собрал в мастерской строящегося Нового Иерусалима лучших мастеров-керамистов, перевел с Валдая Игнатия, князь Трубецкой прислал Степана Полубеса, а возглавил дело Петр Заборский, прибывший из Вильно. Проблема с мрамором, таким образом, решилась — то, что стало получаться, поражало современников даже больше, чем мрамор.

Изготовление изразцов было делом сложным, многое требовалось знать и уметь: разбираться в сортах глины, ее подготовке и обработке, уметь изготовить глазурь и нанести рисунок. Нико-новы мастера стали применять взамен прозрачной зеленой глазури, знакомой уже давно, глухие эмали белого, желтого, синего и зелено-бирюзового цветов, а пятый цвет на красной глине давала желтоватая прозрачная глазурь.

Немало паломников и путешественников бывало в Новом Иерусалиме в прошлом. Одним из них был преподаватель математики Оксфордского колледжа Чарльз Лютвидж Доджсон, описавший свое посещение в «Дневнике путешествия в Россию в 1867 году». Взгляд «со стороны» всегда интересен, но не менее интересна и сама личность этого человека, больше известного как Льюис Кэрролл.

Реальная жизнь Льюиса Кэрролла протекала внешне размеренно и даже однообразно. Большую часть ее Кэрролл провел в тихом провинциальном городке, каким был в то время Оксфорд, лишь изредка покидая его, да и то ненадолго. Но однажды привычный ход вещей был нарушен: вместе со своим другом и коллегой Генри Парри Лиддоном автор «Алисы в стране чудес» отправился в далекую Россию.

Путешествие было предпринято не из одной лишь «охоты к перемене мест». В Англии тогда немало интересовались православием, в среде англиканского епископата вызревала идея объединения церквей, причем всерьез обсуждалось именно вхождение англиканской церкви в союз на правах «младшей сестры», ради чего англикане были готовы отказаться от некоторых протестантских «завоеваний». И Доджсон, и Лиддон были сторонниками этой идеи (надо сказать, что Кэрролл служил еще и англиканским диаконом, а Лиддон — пастором). Поездку в Россию приурочили к пятидесятилетию пастырского служения митрополита Московского Филарета (Дроздова), которое 17 августа 1867 года праздновалось в Троице-Сергиевой Лавре.

Английские гости побывали и в Новом Иерусалиме, куда добирались с большим трудом. Часа три ехали поездом (это не железнодорожный транспорт, это несколько повозок, тянувшихся друг за другом), а потом на тарантасе (по поводу устройства которого Кэрролл иронизирует) тряслись еще 14 миль по «чудовищной дороге, хуже которой я в жизни не видывал». По приезде оказалось, что никто из местных жителей на иностранных языках не говорит. К счастью, в обители нашелся инок, превосходно знающий французский. С ним путешественники и прошли по земле Нового Иерусалима.

Воскресенский собор для Кэрролла оказался «примечателен главным образом тем, что в точности воспроизводит иерусалимский», зато скит Патриарха Никона поразил англичанина. Любитель парадоксов отметил в дневнике, что внешне скит кажется небольшим, но в нем множество комнат, столь крохотных, что их и комнатами не назовешь. А ложе Никона — каменное с каменным же изголовьем, и настолько маленькое, что человеку высокого роста, каким был Патриарх, приходилось спать, поджав ноги.

Кому было выгодно установление «единообразия по греческому образцу»? Известно, что Никон хотел устроить из Нового Иерусалима своего рода «столицу православного мира», и расположение восточных Патриархов было ему важно. Однако вряд ли он считал это главным; во всяком случае, будучи в опале, Святейший не гнушался служить у себя в обители по старым книгам, вовсе не считая их ущербными. А вот Алексею Михайловичу с его притязаниями на роль единственного православного монарха (царя Третьего Рима) одобрение Патриархов, очевидно, было необходимо.

Любопытно, насколько тесно переплелись пути старообрядчества и Патриарха. Арсений Суханов, посланник Никона, составивший Проскинитарий, послуживший делу строительства Нового Иерусалима, по сей день весьма почитаем старообрядцами, поскольку ему принадлежат «Прения о вере», в которых он полемизировал с греками на тему «чистоты» обрядов. Да и Никон, когда его судил Собор, уже отрицал новогреческие книги как «непрямые»: ведь «их патриархи от себя писали, а печатали их еретики».

Соборы 1666 года объединили Никона и старообрядцев весьма красноречиво, равно осудив и сторонников старой обрядности, и их основного раздражителя. Именно тогда начались массовые репрессии, а раскол стал реальностью. «Ревнители благочестия» (и Никон, и Аввакум) выражали идею, которая была чужда тяготеющей к це-зарепапизму царской власти, — идею симфонии властей. Некоторые, менее радикальные, формации нынешних старообрядцев, похоже, готовы признать исповедническую роль Никона именно в этом качестве — как противника вмешательства царя в дела церковные.

Общецерковной канонизации Святейшего Патриарха Никона мешает та роль, которую он сыграл в деле книжной справы и изменения обрядов: слишком велик урон от трагического раскола, последовавшего за тем. И слишком прочно, казалось бы, связан он с именем Никона. Однако — так ли это на самом деле?

Решили «справлять» по печатным греческим и славянским требникам, выходившим в Венеции,проигнорировав их униатское происхождение. Дело осложнялось тем, что справщики порой либо плохо понимали греческий, либо, если справу вели греки, — русский. Например, в результате справы из церковнославянского (да и из русского) пропало слово «омразишася», будучи заменено менее четким «омрачишася» (греческий эквивалент имеет корень «мерзость», а вовсе не «мрак»).

То же касалось и обрядов — в жертву греческой современности было принесено то, что русские усвоили от греков при святом князе Владимире. Двоеперстие (у греков когда-то сменившее единоперстие) за те семь веков, что прошли с его приятия Русью, у греков поменялось на троеперстие под влиянием борьбы с несторианами. Короче стали греческие богослужебные чины, поменялись некоторые важные песнопения. Больше всего изменений произошло в литургии: так, семь просфор на проскомидии заменили пятью; да и сама печать на просфорах поменялась — вместо «исконного» восьмиконечного креста был введен четырехконечный, общий для греков и католиков.

Святейший Патриарх надеялся, по всей видимости, на то, что касалось это не вопросов вероучения, а лишь обрядовой, внешней стороны христианства, и не хотел замечать растущую волну неприятия нововведений достаточно большой частью мирян и клира. Поглощенный целиком реализацией своих замыслов, он, похоже, переставал порой видеть живых людей за идеями, и если идея ему перечила, легко расставался со вчерашней дружбой. С началом реформ былые товарищи его из числа «ревнителей» оказались в оппозиции Патриарху (разве что Стефан Вонифатьев пытался их примирить). При этом теоретические споры быстро приняли характер едва ли не войны: за похуление икон (надуманное в этом случае обвинение) осудили и расстригли протопопа Логгина; последний, при обличении пользующейся белилами жены муромского воеводы, когда сослались на то, что де и в иконописи белила используются, заявил, что и Сам Спас и Богородица честнее Своих образов. Возникшая на процессе перепалка меж Никоном и Иваном Не-роновым привела к осуждению и Неро-нова — «за великое бесчиние». Никон собрался уже и Аввакума расстричь, но того в сущем сане отправили с женой и детьми в ссылку в Тобольск.

Есть свой «список» Нового Иерусалима и в Казани, на высоком холме правого берега озера Средний Кабан. «Полный тезка» подмосковной «иконы»: казанский Воскресенский Ново-Иерусалимский монастырь. Только именовали его еще и Новым Эдемом — именно так называли холм задолго до устроения обители. Основана обитель митрополитом Казанским и Свияжским Лаврентием II, ставленником Никона, в 1665 году, в подобие подмосковному Воскресенскому монастырю. Интересно, что до монастырского погоста на холме находилось булгарское кладбище, и каменные плиты тех времен лежали здесь еще в начале XX века. А архиепископ Казанский и Свияжский Филарет (Амфитеатров, сер. XIX века) запомнился тем, что первым стал допускать на монастырское кладбище татар, приходивших поклониться своим предкам. Своим вниманием и заботой, не различавшими племен и вер, он стяжал добрую память и среди мусульман. В конце XIX века прямо посреди монастыря был устроен пчельник в 200 ульев. До наших дней сохранился монастырский парк XVIII века, на центральной аллее которого растет самая старая в Казани тридцатиметровая веймутова сосна, толщиной в три обхвата, посаженная в 1767 году.

Монастырь замыслен и воплощен как город. Холм к востоку от собора (а, стало быть, Поклонная гора для подъезжающих со стороны Москвы), названный Елеонской горой, действительно напоминает сильно уменьшенную копию Елеона. Главный собор для входящих через Святые ворота как бы вырастает из-под земли куполами Кон-стантино-Еленинской церкви, и хотя никаких подземных церквей в «оригинальном» Иерусалиме нет, сходство с пестрым ближневосточным городом явлено именно в центральном храмовом комплексе. А река Истра возле обители по ширине и по виду является почти точной копией Иордана, у скита Никона совершенно «совпадая» с местом Крещения Господня.

Для Никона важно было, что подобие первообразу возможно, если этот первообраз явлен в описуемом облике. А Горний Иерусалим («Новый Иерусалим» из Откровения Иоанна Богослова) описан весьма приблизительно. Образом его является в мире земном Палестина, Святая Земля, неслучайно называемая «обетованной», поскольку знаменует собой обещанное верным во Христе Царство Небесное. Получается, что земная Палестина — промысли-тельное отражение Царства Небесного на земле. И ее с первообразом отношения строятся по тем же законам, что и с прообразом у любой иконы. Следовательно, сама Палестина — икона Небесного Царства. А иконы издревле принято копировать!

Теперь Никону ничто не мешало изготовить «список» с этой пространственной иконы, никто не мог обвинить его в заносчивости и кощунстве, как когда-то царя Бориса. Никакого самоволия — наоборот, следование традиции, укорененной в православной практике.

Оставалось лишь найти подходящую «доску». И почти сразу после одобрения Собором «Скрижали» место такое было найдено — впрочем, с этого мы и начали наш рассказ.

Список иконы — не обязательно абсолютная копия. Воскресенский собор Нового Иерусалима лишь с юга (со стороны местного Вифлеема) в точности повторяет иерусалимский прототип, в остальном довольно ощутимо от оригинала отличаясь. Изразцы, которыми он в изобилии был украшен (после ремонта по проекту Варфоломея Растрелли их стало куда меньше — многое было просто уничтожено), формируют праздничную яркость и разноцветие, причем преобладающий в изразцовом убранстве растительный орнамент соответствует краскам подмосковной природы. «Список», созданный Никоном, убран под русский «оклад».

В общих чертах «список иконы» Горнего Иерусалима был закончен при Никоне — монастырь обнесли деревянной, но — оградой, с восемью башенками, главный вход сделали с востока и над ним поставили надвратную церковь Входа Господня в Иерусалим.

Новый Иерусалим не был первым творением Патриарха Никона. Сначала он приступил к строительству Иверской обители. Видимо, Никон понимал, что идея создания храма по подобию иерусалимского (напомним, в начале XVII века такой уже хотел построить Борис Годунов) без соответствующего святоотеческого обоснования обречена на неудачу. Время — не самый добрый советчик, и Никон, уже наученный когда-то преподобным Елеазаром, в этот раз не торопился.

Он искал своему замыслу святоотеческое «алиби». И нашел его. В 1653 году Патриарх Иерусалимский прислал ему второй подарок, как бы в дополнение к подаренной когда-то, при возведении в сан митрополита Новгородского и Великолукского, модели иерусалимского храма Гроба Господня, — составленную греческим иеромонахом Иоанном Па-фанаилом книгу «Скрижаль», толкующую символику православной литур-гики, зодчества, священнических облачений и церковной утвари на основе святоотеческого наследия. К 1655 году был готов ее перевод, книга отпечатана, но до Поместного Собора за пределы Печатного двора не вышла — первый извод делали специально для Собора. Собор собрался в 1656 году, на нем устроили чтение книги, и признана она была не только «непорочной», но и «достойной удивления». Участники Собора с интересом отнеслись к труду, где привычным вещам возвращалось их изначальное сакральное значение: открывалось, например, что алтарь есть образ небесного святилища, горнего неба и даже престола Троицы, в то же время знаменующий собой некоторые места земной жизни и подвига Спасителя.

Законы иконописи на Руси были хорошо известны, но «Скрижаль» давала возможность увидеть все внове: впервые подробно объяснялось, что даже священные предметы, не говоря уже о внутреннем устройстве храмов, при канонически правильном исполнении несут в себе таинственное, но реальное присутствие первообразов. Становилось понятно, что законы иконографии можно распространить на всю церковную практику — особо ценное для Никона понимание, которое он очевидно желал привить на Руси, поскольку сам пришел к нему еще в юности. Замыслам его мешала излишняя осторожность окружающих. Ему самому «Скрижаль» помогла четче сформулировать, что же такое он, собственно, задумал сотворить.

Достаточно скоро в обители с особой торжественностью стали отмечаться дни тезоименитства Святейшего Патриарха: дни памяти преподобно-мученика Никона (23 марта/5 апреля) и преподобного Никиты, Переяславского столпника (24 мая/6 июня). В эти дни после литургии совершались еще соборные панихиды, на которых у гроба Патриарха полагался особый отпуст: молитва о Святейшем Никоне соединялась с молитвой самому Никону.

Тем не менее, несмотря на многочисленные свидетельства почитания Патриарха Никона и записи чудес, свершившихся у гроба и по молитвам, до канонизации дело не дошло (впрочем, общецерковных прославлений долгое время вообще почти не было, даже наоборот — при Патриархе Иоа-киме фактически аннулировали незадолго да того установленное почитание Анны Кашинской — из-за того, что правая рука святой сложена в двуперстном крестном знамении). Для официальной российской историографии Патриарх Никон до середины XIX века продолжал оставаться «персоной нон грата», чуть ли не в ряду с Разиным, Пугачевым и Лжедмитриями. Начало осмысления реальной роли его в русской истории совпало с началом возвращения церковной мысли к идее патриаршества, отнятого у Церкви при императоре Петре Алексеевиче.

Когда в 1917 году собрался Поместный Собор, призванный восстановить патриаршество, выяснились некоторые изменения в чине поставления Патриарха, произошедшие после осуждения Никона. Созданная на Соборе особая комиссия, которая разрабатывала новый чин «настолования», обнаружила, что Древняя Русь своего подобного чина не имела. До Никона у нас над но-вопоставляемыми Патриархами просто вторично совершали чин архиерейской хиротонии. Но после него чин поставления был сведен к очень немногим обрядам, причем уж слишком сильно подчеркивалось значение московского царя, из рук которого Патриарх получал и жезл митрополита Петра. Поэтому комиссия выработала особый чин, объединив в нем древний (XIV века) Александрийский чин патриаршего поставления, современную Константинопольскую практику и некоторые древнерусские особенности.

Неудивительно, что участники Собора посетили Новый Иерусалим, отслужили панихиду на гробнице Святейшего Патриарха Никона, а по-ставление Тихона Патриархом совершалось под митрой его «бунташного» предшественника.